«Старая я, никому не нужная осталась, а живой в яму не полезешь!»

Евген Гаврилов
Смоленскую пенсионерку, похоронившую троих детей, вынуждают ютиться в здании бывшей конюшни без удобств

В получасе езды от смоленского райцентра — Рославля, притулилось к Варшавскому шоссе село Екимовичи. По местным меркам еще вполне бодренькое, аж полторы тысячи жителей, а до 1961 года само было районным центром, пока не попало под «сокращение». Дома здесь стоят самые разные — есть и покосившиеся от времени хибарки, подпирающие древний плетень, есть и добротные срубы неместных, городских. А есть Марья Киреевна, живущая, точнее, доживающая свой век, в конюшне... точнее, в здании бывшей ямской службы, где лошадей меняли. Но велика ли разница, когда дом вековой, а удобств в нем отродясь не водилось?

Тяжело опираясь на клюку, хозяйка встречает у порога нас, меня и двух депутатов Смоленской Областной думы — Андрея Митрофаненкова и Андрея Шапошникова. О жилищной проблеме Марьи Киселевой местные знают давно, а теперь, вот, история и до столицы региона добралась. Не спеша проходим внутрь расползающегося по трещинкам дома. Рассказ начинается сам собой. О нелегкой, но очень типичной жизни русской бабы, заставшей войну, «девяностые», и каменные сердца местечковых царьков-чиновников, глухих к человеческим проблемам.

«Мои дорогия, в тазик не встаньте только»

Хлопочет бабушка, двигая вещи и освобождая проход в крохотном коридорчике.

Дом только снаружи кажется вместительным, комнатушки очень тесные. Пахнет сыростью.

«У меня тут от дождика поставлено, чтоб на проводку не капало. Сыночек-покойник провел мне тут, свет не везде был, провел, да. Хотел еще старые провода снять, да не успел, Богу душу отдал. А так сюда лампочку вверну и сижу, вяжу вечерами половички, людям раздариваю — поминайте бабу добрым словом, денег мне и не надо! А вона, последнее удобство мое осталось — обогреватель, им и отопляюся всю зиму, когда по 7, когда по 8 тысяч плотю. Вот такие дела, детки мои, куда ж деваться, печки нету».

С печкой, как оказалось, все непросто. Не может же деревенский дом, да еще старый, без нее стоять. Несколько лет назад Марья Киреевна жила здесь со своим сыном Юрием, тот задумал переложить печь по новой, да успел только разобрать — сгубил «зеленый змей» мужчину на 48 году жизни.

Дрожащими руками бабушка из Красного угла достает маленькую, с паспорта, фотографию — последняя память о своей кровиночке...

Но не зря же в России ввели сбор за капитальный ремонт и обслуживание, не так ли? Вроде и так, да только, оказывается, ни одной управляющей компании бывшая конюшня бабы Марьи оказалась не нужна и в ответ на просьбу женщины помочь, пришел лаконичный ответ:

«Мэриха наша, Лекторова, тогда даже внутрь не пошла, сказала — сын ей печку разобрал, пусть сама и делает теперь».

С коммунальными проблемами здесь вообще все просто ужасно — потолок разъедает не выводящаяся годами плесень, последствия никудышной крыши. Газа нет, за водой приходится ходить к соседям с ведерком, напрягать больные ноги. Торжество цивилизации, право слово! Достойная старость для видевшей все ужасы войны старушки.

«Сейчас-то мне уже 85 стукнуло, а когда немец пришел, мне седьмой год только шел, — ударяется в воспоминания Марья Киреевна. — Жила в деревне Шаровка, недалече тут, километров 5. На карте не ищи, там лес сейчас густой. А тогда деревня хороша была. А дядька мой начальник партизанского отряда был, немцы его боялись — днем ходють, хозяйничают, а на ночь под Рославль уезжали. А раз собрали нас всех, кто был, с Шаровки, Кириллов, Курганья, и пешком в Рославль, вон оно как! И, значится, церква стоит, как по Советской едешь, туда и завели всех, в эту церкву. Стоим, ночь уже, темнота. Дверь распахивается, переводчик забегает, говорит — спасайтесь, сейчас немец придет с бензином, вас попалят всех! И мы пошли. 25 километров шла, за мамкин подол все держалась. Сколько было народу, столько и вышло все. И потом всю войну помню, как самолеты летали эти над нами, то свои, а то чужия. В нашей хате, у бабушки моей большая хата была, немцы сапожничать удумали, а нас не прогнали. Бывало, сидим, плачем с войны-то, а немец говорит — бабушка, вот думаете, мы хотим воевать? Нас тоже гонют, не спрашивая, как у вас Сталин, так у нас Гитлер. Надо, приходится. Вот какие были, все разные люди».

Замолкает бабушка, воспоминания переживая заново. Молчим и мы. Только часы тихонько на полке тикают, словно шуршат штыки немецкие по сеновалу проходясь, ища партизан спрятавшихся, а на деле — детишек, поиграть не вовремя выбежавших...

Но память памятью, а нынче тоже не многим легче старушке живется. Слово за слово, выясняем, что за свою жизнь женщина растила троих детей, да всех их пережила.

«Мужа я еще в 77 году схоронила. А и дети меня тоже одну оставили: одного сыночка нерусские за копейку убили, второму в марте два года будет, как ушел, дочка трагически погибла. А в 2002 у нас пожар в хате был, еще в старой, не в этой — внучка моя погулять любила, вот и погорели мы. Проснулась в 3 часа ночи, а полыхает все. В чем была, выскочила, правнучку четырех годочков на руках держу, а пожарка приехала, пока управилися, все покипело дотла, внучка там и осталася. Спасибо добрым людям, соседи вещами помогли — кто постельное, кто посуду. Ездила тогда в Рославль, с Дорожного управления эту хату вот и дали. Я ее усадьбой кличу, еще Катерина не то первая, не то вторая строила. Где вход сейчас, окно было — стали выбивать, кирпич бьют, а искорки летят. Вот как строили тогда! Но без ремонта все ветшает, а куда мне ремонты делать, старой?».

Тяжело одной жить, когда ноги плохо ходят, а рука одна не поднимается — последствия неправильно сросшегося перелома. Надо бы к ныне живым родственникам, да и тут не все благополучно. Жена погибшего сына бабы Марьи, Любовь, одно время забирала женщину к себе, хотя бы на ночь, но дом невестки на горке стоит, много не находишься, а жить там постоянно сложно — своя семья, внук уже взрослый совсем. Опекунство женщина за Киселевой оформила, но тоже особо в гости не зачастишь, некогда.

«Молодежь нонче вообще на нас внимания не обращает, не слушает, — горько вздыхает Марья Киреевна. — Бывало, внучка мне говаривала — умрешь, я тебя и хоронить не буду, надоела ты мне. А и не надо. Администрация похоронит, на лавке лежать не буду. Только горестно все ж, когда родной человек эдак говорит. Старая я, никому уже не нужная осталась, а что делать? Живой в яму не полезешь. Давление иной раз скакнет, наглотаешься таблеток и лежишь с молитвой, полегчает — встаешь с молитвой, слава Господу Богу, поживу еще».

А что же правнучка, та самая, которую старушка вынесла из горящей хаты? Повзрослев, и та позабыла про благодарность — тоже своих ртов полно, для однушки-то, давай, мол, бабуль, в хату свою перебирайся. Но если дом-конюшня совсем без удобств и рассыпается на глазах, может, пора решать вопрос о переселении пожилого человека?

Двухкомнатная квартира, по словам бабушки, в сельском поселении под эти нужды есть. Вот только глава местной администрации ни в какую не хочет сделать доброе дело. Сначала квартиру предлагали переехавшей в село фельдшеру, но та отказалась, не устроили условия. А на этом список страждущих и закончился — так и стоит квартира пустая, пока баба Марья через шоссе с ведерком за водой ковыляет.

Попытки выяснить причину такого безразличия ни к чему не привели. По указанному на сайте администрации сельского поселения телефону никто не отвечал. Дозвониться удалось лишь до одной из заместительниц Натальи Лекторовой.

«Знаем мы про Марью Киреевну, конечно, — отвечают на том конце провода. — Да что сделаешь — эти вопросы в ведении главы, мы ничего не решаем. Ей звоните, когда появится. Когда? Сейчас она в отпуске и на больничном. Да, одновременно. Аккурат до выборов, до третьего числа. Почему не расселяют, не знаю. Скажу только, что когда жилищная комиссия к бабушке приходила, Наталья Андреевна не захотела, чтобы какое-то активное участие в решении этого вопроса было, вот все и завернули».

Вот так и получается — надо бы беду решить, а до ответственного лица и не дозвонишься. Словно личная неприязнь какая тут замешана, только кому могла помешать старушка, всю жизнь отработавшая ручным крестьянским трудом: то свинаркой, то дояркой? Такие у нас дела, в области, на выселках. Такой вот у нас народ, мирно, всяк в своем углу доживающий век под осыпающейся штукатуркой, текущей крышей, при пустых ничейных государственных квартирах. Что ж остается? Дождемся возвращения на службу госпожи Лекторовой, созвонимся, узнаем, как дальше быть Марье Киреевне.

Гагаринские врачи: «Все дошли до такого пика, когда работать некому, лечить нечем, зарплат нет»

Анна Бахошко

Почему медики хотели оставить 45 тысяч смолян без скорой помощи?.
Уваровка — ничем не примечательный подмосковный рабочий посёлок. В отличие от Гагарина Смоленской области, это даже не районный центр. Но именно в Уваровку массово мигрируют медики из Гагаринской ЦРБ. А вскоре туда могут отправиться и последние их коллеги, оставшиеся на Смоленщине.В четверг, 8 августа, отделение скорой помощи всем составом объявило о подготовке так называемой «итальянской забаст

...

Патриарх Кирилл призвал «снять тему абортов»

Яна Никольская

Такими методами за повышение рождаемости ещё не боролись.
Патриарх Московский и всея Руси Кирилл получил премию «Амбассадор защиты жизни до рождения» от фонда «Женщины за жизнь». Во время церемонии награждения Святейший заявил, что нужно снять тему абортов в существующем ныне масштабе. По его словам, такой способ поддержания рождаемости будет эффективнее, чем материнский капитал.«Если каждый год у нас будет рождаться миллион детей, который не родился, то за 10 лет у нас страна будет — 156 миллионов, а за 20 лет — 166 милл

...
Главное


наверх